Ганс-Ульрих Рудель. Пилот "Штуки" -
34 >
Споры были бы пустой тратой сил. Таковы наши приказы и мы повинуемся. В
течение часа мы возвращаемся в палатку внутренне расслабленные и готовые
утром вновь идти в этот ад.
Во время одной из этих прогулок со Стином я нарушаю обычное молчание и
спрашиваю его с некоторым колебанием: "Как ты умудряешься быть таким
хладнокровным и собранным?"
Он останавливается на мгновение, смотри на меня искоса и говорит:
"Дорогой мой, не воображай себе, даже на секунду, что я всегда был таким. Я
обязан этим безразличием тяжелым годам горького опыта. Знаешь, плохо, если
находясь на службе ты не видишься со своими начальниками... и если они не
оставляют разногласия для офицерских столовых и не могут забыть их, находясь
на службе, это может стать сущим адом. Но самая закаленная сталь получается
только на самом горячем огне. И если ты проходишь свой путь сам, не
обязательно теряя при этом связь с друзьями, ты становишься сильнее".
Длинная пауза. Я знаю теперь, почему он так хорошо меня понимает. Хотя я
уверен, что мои замечания не будут очень "уставными", я говорю ему: "Когда я
был кадетом, то пообещал себе, что если мне когда-нибудь доверят
командовать, я никогда не буду поступать так как некоторые из моих
начальников". Стин, помолчав немного, добавляет: "Есть и другие вещи,
которые делают мужчиной. Мало кто из наших товарищей понимает это и способен
понять мои серьезные взгляды на жизнь. Однажды я был помолвлен с девушкой,
которую любил. Она умерла в тот день, когда мы должны были пожениться. Когда
такое происходит с тобой, забыть это непросто".
Я молча возвращаюсь в палатку. Я потом долго думаю о Стине. Сейчас я
понимаю его лучше, чем прежде. Я понимаю, как много значит на фронте такое
взаимопонимание между людьми и тихие разговоры, придающие силы. Разговоры -
не для солдата. Он выражает себя совсем иначе, чем гражданский. И поскольку
война лишает человека претенциозности, вещи, которые говорит солдат, даже