Ганс-Ульрих Рудель. Пилот "Штуки" -
25 >
вспышки пронзают темень, делая полет по приборам еще более трудным. Я обоими
руками на себя ручку управления чтобы привести самолет в горизонтальное
положение. Высота 500, 400 метров! Кровь приливает в голову, я с всхлипом
втягиваю в себя воздух. Что-то внутри меня просит прекратить борьбу с
разбушевавшейся стихией. Зачем продолжать? Все мои усилия бесполезны. Только
сейчас до меня доходит, что альтиметр остановился на 200 метров, но стрелка
слегка колеблется. Это означает, что катастрофа может последовать в любой
момент. Нет, полет продолжается! Внезапно раздается тяжелый удар. Ну, теперь
я точно покойник. Мертв? Но если бы это было так, я не мог бы думать. Кроме
того, я слышу рев двигателя. Вокруг такая же темень как раньше. И
невозмутимый Шарновски говорит спокойно: "Похоже, мы с чем-то столкнулись".
Невозмутимое спокойствие Шарновски оставляет меня немым. Но я знаю
одно: я все еще в воздухе. И это знание помогает мне сосредоточиться. Верно,
что даже при полной тяге я не могу лететь быстрее, но приборы показывают,
что я начинаю карабкаться вверх, и этого уже достаточно. Компас показывает
строго на Запад, совсем неплохо. Нужно надеяться, что эта штука еще
работает. Я не отрываю глаз от приборов, как будто гипнотизирую их силой
воли. Наше спасение зависит от них. Я должен тянуть ручку со всей силы,
иначе "шарик" опять соскользнет в угол. Я управляю самолетом осторожно, как
будто это живое существо. Я упрашиваю его вслух, и внезапно вспоминаю о
Верной Руке и его лошади.
Шарновски прерывает мои мысли.
"У нас две дырки в крыльях, и из них торчит пара березок. Мы также
потеряли кусок элерона и закрылок".
Я оглядываюсь назад и понимаю, что вышел из самого нижнего облачного
слоя и сейчас лечу уже над ним. Снова дневной свет! Я вижу, что Шарновски
прав. Две больших дыры в каждом из крыльев доходят до главного лонжерона и в
них торчат куски березовых веток. Я начинаю понимать: дырки в крыльях