Анна Герман. Вернись в Сорренто? -
14 >
Таким образом, я могла не заботиться об улыбке, от которой ныли лицевые
мускулы и, что хуже, возникали морщины! Увы, оставались еще такие черты моих
милых хозяев, как чрезмерная фамильярность. При моем появлении кто-нибудь из
них мог, например, с ловкостью акробата взобраться на стул, дружески
похлопать по спине либо - чего я совершенно не переносила - слегка ущипнуть
за щеку. Правда, последнее позволяли себе только отцы семейств, да и то в
присутствии своих супруг, тем не менее всякая иная моя реакция, более
резкая, чем желание отшатнуться, казалась им странной. Ведь подразумевалось,
что ко мне проявлена отеческая симпатия.
Теперь самое время представить вам поближе мою личную охрану, моего
дневного ангела-хранителя, журналиста Рануччо.
Рануччо, молодой человек лет двадцати пяти, был, к счастью, высокого
роста и необыкновенно спокойного нрава. Его невозмутимость порой доводила
меня до слез (конечно, я разрешала себе всплакнуть лишь наедине с собой, в
гостинице) и до полного отчаяния. Видимо, по этой причине во мне со дня на
день крепло злорадное чувство, что Рануччо такой же журналист, как я -
пигмей.
Первым ушатом холодной воды, опрокинувшимся на мою бедную голову, была
моя биография, созданная стараниями Рануччо. Узнав из нее о своем
происхождении и судьбах близких мне людей, я была потрясена до того, что
потеряла дар речи. Выйдя из шока, я, совершенно забыв, что Рануччо понимает
только итальянский, закричала на родном языке: "Ты сошел с ума! Кому нужен
этот бред?" Однако Рануччо, по-видимому, понял меня, ибо принялся объяснять,
что, дескать, правдой никого не удивишь, а суть-то прежде всего в том, что
люди жаждут необыкновенного, а если какие-то факты и подсочинить, так это
ерунда, поскольку, прочитав, все равно никто ничего не запомнит. "Все так
делают", - сказал он, добавив мне в утешение, что выдумывают вещи и похуже.
Доныне удивляюсь, почему, к примеру, моя мама превратилась в армянку? Скорее