Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
70 >
кем из тех, кто горько сказать, не слышит тех звучаний, которые я слышу'? И
это было долго глубочайшей моей тайной. Я сознаю и чувствую, что
мировоззрение звуковое мое необходимо для музыкальной науки будущего. Но, к
великому моему горю, я не вижу, чтобы кто-нибудь мог понять меня.
Непонимание это основано на моем чрезвычайно музыкальном слухе, который я
могу доказать только игрой на колоколах, что я и делаю, и люди идут, и
слушают, и восхищаются -- так она непохожа на обычный церковный звон. Но
посвятить их в теорию моей музыки я не вижу возможности, потому что я не
встречал такого, как мой, слуха. Должно быть, только в Будущем (я пишу это
слово тоже с большой буквы) у людей будет такой слух, как мой? А в
непонимании меня окружающими дело, видимо, в том, что слишком рано явился
человек такой, как я. Хотя, с другой стороны, на мой взгляд, никогда не
бывает рано в области науки, а также искусства двигать их вперед! И не надо
сожалеть о том, если наука или искусство, двигаясь вперед, принуждают нас
отбросить в сторону все наши привычки, удобства. Надо подчиниться новому,
Будущему и идти по совершенно иному в Музыке, Музыке п Колоколе, открытому
мною пути. Но с глубокой, тяжелой грустью мне видно, что Музыка не
приобретет всего этого в настоящее время, достигнет его только в Будущем, и
даже в далеком Будущем...
Да, колокол представляет собой нечто совершенно новое и малопонятное.
Если и найдутся лица, серьезно, искренне интересующиеся колокольной музыкой
и относящиеся к ней, как к искусству, -- то ведь оно еще почти не открыто!
Я же, могу смело сказать, первый воспринял это искусство. До меня
абсолютно никто другой не отдал все свои усилия и внимание колоколу, не
воспринял его так, его живую, мощную, величественную красоту.
Музыка его как бесконечна прекрасна, так и неимоверно сложна, в высшей
степени трудна, когда пытаешься ее объяснить. Но все изучение того, что