Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
60 >
переулке, как и церковь, была низкая, с широкими аркадами. На фоне синевы
выделяется летучий силуэт человека без шапки, в длинной рубахе, державшего в
руках веревочные вожжи ушедших в небо гигантских коней. Пудовые колокольцы
неистово гремели, раскалывая небо жарким пламенем праздничного звона.
Большой колокол -- как гром; средние -- как шум лесов, а самые малые --
как громкий щебет птиц. Оживший голос природы! Стихии заговорили! И всем
этим многоголосьем правит человек, держащий в руках струны голосов. Это была
музыка сфер! Вселенская, теперь бы сказали -- космическая!
-- Это -- грандиозно! -- сказал взволнованно рядом стоящий человек, как
я узнала позднее -- композитор Мясковский.
А.В. Свешников, нынешний ректор Московской консерватории, тоже слышал в
двадцатые годы звон К.К. Сараджева, в церкви на Сретенке. Вот его отзыв:
"Звон его совершенно не был похож на обычный церковный звон. Уникальный
музыкант. Многие русские композиторы пытались имитировать колокольный звон,
но Сараджев заставил звучать колокола совершенно необычайным звуком, мягким,
гармоничным, создав совершенно новое их звучание".
Зимой 1975-1976 года я встретлась в Доме творчества "Внуково" со старым
московским дирижером Л.М. Гинцбургом. Он знал К.К. Сараджева, помнил его
игру. Вот что я записала с его слов:
"Сараджев мог один и тот же колокол заставить звучать совершенно
по-разному. Если современная теория музыки имеет дело максимум с 24 звуками
в октаве, то слух Котика улавливал бесконечное их множество. Соединяя их по
собственным законам, он создавал гармонию какого-то нового типа.
Когда он давал концерты, поражало то, что он создавал некую новую
форму, конструкцию, очень сильно эмоционально действующую. Иногда звон
выражал печаль, иногда это был мирный звон, иногда торжественный... Помню,
один раз он начал с очень высоких серебристых звуков, постепенно снижая и
доходя до тревожных, предостерегающих, -- до набата на фоне угрожающего гула