Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
57 >
является для него источником страдания -- он слышит малейшую фальшь. В
консерватории шел разговор об особенностях композиторского слуха. П.А. Ламм
приводил в пример Шумана, который так же страдал от чрезмерной обостренности
слуха. Органист и композитор А.Ф Гедике проявлял интерес к сочинениям Котика
Сараджева, так как его брат, Г.Ф. Гедике увлекался колокольным звоном (но
только традиционным, церковным, к которому Котик относился отрицательно,
впрочем, и как к исполнительству Г.Ф. Гедике).
Простясь с О.П. Ламм, шла и думала:
"Скованный"? Я старалась понять. Да, может быть, оттого, что в
консерватории для не слышавших его звона, где все были заняты нотами,
партитурами и концертами, он был "не у дел", только "сын дирижера",
"какой-то звонарь"... А кто-то рассказал о нем, что среди художников, где у
него были друзья, он был оживлен, весел, мил! Как все сложно на свете и в
человеке!..
И я начала разыскивать этих людей. Мне запомнилось из рассказа
художника А.П. Васильева, что во дворе церкви Марона между деревьями была
вкопана темно-зеленая скамейка. Здесь любил сидеть М. Ипполитов-Иванов,
слушая звон К.К Сараджева. На колокольне было чисто, все "обустроено",
удобно приспособлено для звона. Все -- всерьез. Слева -- Большой колокол,
справа -- поменьше, Малый.
Как динамичен был этот человек во время звона! Все возможные "рычаги"
тепа работали самостоятельно, каждый выполнял "свою партию" в этом
сложнейшем, уникальном труде -- его звоне. Правой рукой он управлял
клавиатурой мелких колоколов, а локтем той же руки он еще ударял
по
натянутой веревке от дальнего колокола. Левой же управлял несколькими более
тяжелыми колоколами.
Еще А. П. Васильев рассказывал, что Котик подпиливал напильником края
колоколов, утончая звучание.
У художника дома, желая изобразить на рояле звучание Большого колокола,
его сложный аккорд, состоящий из большого количества тонов, Сараджев просил