Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
56 >
голоса людей, подобных Котику! Как он верил, что их черед придет и
музыкальная Россия встанет впереди всех народов и мощнее, ярче, чем это было
встарь.
Иногда я спрашиваю себя, передаст ли мое перо спустя полстолетия мир
Котика так, как он был воссоздан в первой моей книге?
Совсем новые трудности вставали на моем писательском пути. О, какими
легкими казались мне муки написания моего "Звонаря" в те мои молодые годы!
Слушай, наблюдай и пиши! И ни о чем не заботься -- чего не спросила вчера,
спросишь завтра. Вчера он показался мне отвлеченным, рассеянным, -- а
сегодня веселым и вополщенным. Мой будущий читатель должен был получать его
из моих рук таким, каким я получала его из жизни: он менялся, противоречил
себе, оспаривал то впечатление, которое оставил о себе третьего дня, а
завтра явится совсем неожиданным, обогащая наше понимание его души. Мой
герой был -- рядом! Как охотно водил меня по переулочкам старой Москвы, где
цвели его звуковые Сирины, редкостные московские колокола! А теперь --
теперь я была почти совсем одинока среди людей, о нем не знавших, -- мало
кто уцелел из слышавших его звон, видевших его колокольные музыкальные
схемы. Война унесла многих. Другие, состарясь, болели; к иным затруднен
доступ: их, моего или почти моего возраста, охраняли родные от посещений...
И все-таки мне удалось многое узнать от его современников, собрать даже
то, о чем я не знала в годы работы над первой книгой.
Вот что мне запомнилось из рассказов О.П. Ламм, дочери профессора
консерватории. Котик представлялся ей приветливым, но молчаливым, с лицом
чаще печальным, с каким-то отсутствующим выражением. Человеком, глубоко
погруженным в думу. Держался он скованно, но, здороваясь, всегда улыбался,
глаза у него были добрые. В то время рабочая комната его отца была над их
квартирой. О.П. Ламм встречала его в консерватории. Отец его, К.С. Сараджев,
очень любил сына, говорил, что у него поразительный слух, но этот дар