Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
5 >
волнении слежу за размахом маятника жизни. Иван Яковлев. Кто не знает его на
его родине! Создатель письменности чувашей, подобно герою народному
проложивший людям дорогу -- на века. Но десятилетия прошли -- он живет на
покое у сына, потеряв память, забыв величье свое и свой труд. Он проходит,
ведомый старушкой-женой, через комнату в ванную, молчаливый, седой остов
прошлого, отсутствующий...
О, это чувство, которым содрогается молодость, глядя на зрелище
старости, не оно ли незримым серебряным холодком пробегает по волосам юных,
подготовляя, будя прислушивание к тому, что должно прийти? Словно над
бездной наклонясь, глядела я ему вслед... Труд человека жив, а человек
пережил себя...
-- Но, -- скажут мне, -- передержка! Разве все доживают до возраста
такой старости, до второго младенчества?
-- Да, да, -- радостно впадаю я в возражение, -- разве не было у
создателя чувашской письменности седых лет творчества? Когда несогбенные еще
плечи были могучи и широки? (Когда старость еще кралась к ним...) А наш
Павлов, для моциона весело в восемьдесят в городки играющий? Толстой, за год
до смерти скакавший верхом? Но и они ушли, а творчество их осталось!
-- Значит, в субботу за вами заходит Котик? -- сказала, выйдя за мной в
переднюю, Юлечка. -- Только будьте готовы, к вечернему звону нельзя
опаздывать, да и он будет уже вне себя от страха, что опоздаем! Ему --
знаете, что труднее всего? Вот именно эта точность -- он бы засел на
колокольню на сколько хотите часов, он уж пробовал, на него там сердились --
обещает только приготовить веревки, развести их все по порядку, чтобы
начать, как надо ему, -- и вдруг тронет их, и еще до начала службы раздается
звон, легкий, едва слышимый... Не терпится!
Мы улыбались обе. От радости, от предвкушений? От близости к
таинственному, как в детстве...
-- Вот Глиэр и хочет проверить его композиторство, -- сообщила,
прощаясь, Юлечка, -- Котик ведь спорит с теми, кто уже после детства пытался