Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
46 >
на самое больное мое место; об этом немало было разговора во многих из
тридцати пяти церквей, где я звоню. Ясно, что мой звон -- это музыка, но
ведь для церкви нужен звон не с художественной стороны, а с
церковно-звонарской!
Слушатели оживленно переговаривались.
-- Из тридцати пяти чаще всего я звоню на четырех колокольнях:
на Бережковской набережной, на Кадашевской, близ Большой Ордынки, на
Псковской близ Арбата на Спасо-Песковской площадке, и на Никитской, при
упраздненном Никитском монастыре, обладающих замечательно хорошим подбором
колоколов разных характеров звука с приятными тембрами. Довольно редко
звонил я на колокольне упраздненного Симонова монастыря.
Передавали еще записки. Он развернул одну из них:
-- Я, собственно, о главном -- окончил. Но тут меня просят сказать о
том, как лучше слушать звон. Лучше всего слушать звон внизу, на определенном
расстоянии от колокольни. Место слушания получается в виде кольца,
посередине его колокольня.
Он прикрыл ладонью глаза, отнял руку и, словно прислушиваясь:
-- В начале звона вы слышите строгие, медленные удары Большого
колокола. Но вот удары эти начинают усиливаться и, дойдя до самой предельной
точки силы, начинают стихать, сходя на нет; затем, дойдя тоже до
определенной точки тиши, эти тихие удары превращаются постепенно в сильные
удары, стремясь к точке предела. Потом, совершенно неожиданно, эти строгие
удары превратятся в колоссальную, беспредельную тучу музыкальных звуков. Но
что за гармония в этом звоне! Таких гармоний мы в нашей музыке не видим
никогда -- звуки стихают, как бы удаляясь; удалившись, слышны тихо или же
даже почти не слышны; возрастают и, наконец, становятся перед нами
высоченной стеной, покрывающей всех нас. Этот процесс продолжается
длительно, и вдруг неожиданно во время экстаза звуков они начинают
постепенно исчезать. И вот уже совсем нет их, затишье!