Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
36 >
посвящаю котенку Никишу (Никиш был всемирной известности дирижер),
"Колыбельная песня" (моей новорожденной сестренке Кире), "Печальный мотив",
"Моей няне", "Вальс", "Шалунья" (моей доброй и дорогой сестре Тамаре),
"Романс", "Колокольчики". Предпоследняя, "В полях", поражает тишиной,
медлительностью, покоем, а конечные музыкальные фразы как бы уводят вдаль
дорогой, разомкнувшей поля -- в бесконечность. Завершающая звалась просто:
"Моему дорогому папе".
Переписали мне и альбом двенадцатилетнего Котика. Тут шаг из детства
почти сразу во взрослость. И тут уже в нескольких композициях -- явная
колокольность. Он бьется о рояль, вырывается из него, мечется, мается тоскою
о колоколах -- и это не подражанье звону, какое существует у композиторов.
Нет, это не мастерство, не обдуманность, не искание сходства, это рвется его
колокольное сердце на части, не находя в рояльной игре путей и покоя. (Еще
три года ему оставалось до счастья, до погруженья в стихию колоколов.)
Среди названий (всего во 2-й тетради 14 композиций) -- "Печаль",
"Мелодия", "Романс без слов", "Цыганка", "Меланхолический отрывок",
"Медитация" (в 12 лет!), "Вечерняя мелодия", "Фантазия", "Не забывай
меня"... Больше не сохранилось нот его сочинений. Кроме одной композиции,
записанной уже взрослым, чрезвычайно своеобразно и трудно, с надписью:
играть одной левой рукой, что для других оказалось фактически невыполнимым,
с переходами из одной тональности в другую. Настойчивая печаль в сложности
своих гармоний, возвращающаяся на круги своя.
Об этой единственно сохранившейся взрослой его записи сказал музыкант:
"Отдаленно перекликается со Скрябиным, но без его диссонансов!"
Церкви же требовали прекращения звона соответственно содержанию службы,
это приводило колоколиста в отчаяние.
Узкий длинный церковный дворик. Мало людей (глухой переулочек), не
знают еще, что будет звонить замечательнейший из звонарей. Хорошо! Можно