Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
33 >
и они любили его. Но как бывает с людьми искусства, он часто был трудным в
семье. А вот что узнала я позже от Тамары Сараджевой о его детстве.
-- Он был еще на руках у няни, -- сказала она, -- когда стал
реагировать на звуки колоколов. Он плакал, когда его уносили от колокольни,
любил, чтобы с ним гуляли близ нее, и слушал внимательно колокольный звон.
Эти прогулки он называл "день-динь, бом-бом". Игрушек он не признавал, и
когда его спрашивал отец, что ему подарить, он отвечал: "Колокол". У него
была целая коллекция колоколов, с совсем маленьких до уже довольно большого.
Он развешивал их на перекладины стульев под сиденьем и очень беспокоился,
чтобы никто их не трогал и в них не звонил. Сам же он залезал под стул,
ударял тихонько в один колокол -- и слушал, замерев, пока не прекратится
звук. Подлезал под другой стул и там продолжал то же самое. Затем ударял в
два колокола, а иногда в несколько и слушал, как они звучат. Когда в
семилетнем возрасте его стали учить играть на рояле, на скрипке -- он начал
импровизировать. Пьески эти с его рук записывала наша бабушка, Филатова.
Заикаться Котик стал после смерти нашей матери.
Тут мне приходится прервать рассказ сестры размышлением: обычно под
словом "импровизация" понимают один раз сыгранную вещь. Но в Котикином
случае, видимо, это была уже композиция: чтобы бабушка могла записать им
играемое, он должен был повторять -- и не раз, может быть, -- сыгранное им,
которое, видимо, жило в его мозгу, раз сложившись, а не улетало, как улетает
импровизация.
-- Эти детские пьесы, -- сказал мне музыкант, их проигравший, -- имеют
строй, они построены. У каждой из них есть свое содержание.
Что я еще узнала от его младшей сестры?
Отец восхищался талантом сына, показывал сочинения мальчика музыкантам.
Композитор Р. М. Глиэр, услышав его композиции, сказал: "Из него выйдет
второй РимскийпКорсаков". Но вскоре Котик стал все реже сочинять на рояле и