Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
23 >
перебрасывая их, ничего не спрашивая, нисколько не интересуясь, кто это,
называл тональность на них изображенных людей. (Что же это за слух? Что за
мозг? -- думала я, поражаясь все больше и больше, -- и какая уверенность!)
Я следила за быстрыми его движениями -- влево от него на диване уже
лежала груда просмотренных фотографий. Сейчас он перекладывал картонные
странички маленького выцветшего бархатного альбома -- и каждый раз, как
встречался -- в любом возрасте -- Андрюшин отец (ребенком ли, в
гимназической форме, взрослым ли, где только с трудом можно было поверить,
что это тот же человек), Котик называл его Си 12 диезов. Как было любопытно,
что младенческие любительские снимки сына Андрюши (о котором цвело
убежденье, что он на меня похож) Котик неизменно именовал близкой отцу
тональностью: "си 21 бемоль"... И отец мой, Иван Владимирович, каждый раз
оживал под пальцами Котика -- стариком ли, студентом, пожилым, в разных
костюмах, с лысиной, с русыми волосами, даже очки не всегда присутствовали
на фотографиях -- и это среди множества других лиц -- все в том же "до 121
диез"...
Но к концу вечера в Котике проглянула усталость. Он ушел, пожав нам
руки, сказав, что пойдет спать, а завтра явится к нам в гости со своим новым
детищем, первым из переданных ему Наркомпросом колоколов.
И каким веселым, ожившим он пришел к нам -- легко, как игрушку, неся
свой "соль диезик"!
-- Оддин пуд и семь фунтов всего, -- сказал он, ставя его на сиденье
Андрюшиной парты, -- я увверен, что в нем, в его сплаве, есть серебро! Да,
да, иначе не было бы в нем таккого ззвучания, вы только послушайте!
Он поискал, чем бы, -- и, схватив Андрюшин напильник, с которым тот
мастерил что-то, небольшим размахом отведя руку, ударил гостя-колокол.
-- Слышите? -- вскричал он в восхищенном волнении, отскочив в сторону,
чтобы лучше слышать. На лице его было блаженство. Серые глаза моего сына
были устремлены на Сараджева с неменьшим возбуждением, чем накануне глаза