Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
21 >
научился управлять ими по всем законам гармонии! -- настаивал другой.
-- Вот так логика! -- отвечал кто-то. -- Неслыханные звучания -- мы же
слышали их! И им не нужна наша гармония...
-- Тогда бы он владел теми сферами звуков, которые ему слышатся! --
продолжал его собеседник. -- А пока они владеют им, а он только врывается в
непознаваемое и что-то оттуда нам сбрасывает. Какие-то...
-- Жар-птичьи перья! -- сказала я. -- И перья звукового павлина,
которые мы слышим и восторгаемся ими. Хоть многие и отрицают, считают бредом
эти десятки бемолей и диезов, причину необыкновенных его композиций. Тут
какой-то заколдованный круг!
Но мне отвечали, что все, что я сказала, -- беллетристика. Дело вовсе
не в этом: чтобы сочинять музыку, надо изучить контрапункт.
А Котик Сараджев уходил от нас по ночным улицам, окруженный домами в
стиле несуществующих для нас десятков бемолей и диезов, и а тишине ночи ему
издалека шли звоны подмосковных колоколов, которые трогал ветер.
Вскоре Котик пришел ко мне. Он бережно нес завязанную тесемкой
коробочку.
-- Я вам печенье принес! -- сказал он празднично и поклонился не без
гордости. Аккуратно развязал тесемку и поставил на стол коробочку, раскрыл
крышку и положил ее рядом.
-- Вы, пожалуйста, кушайте! -- сказал он чинно, -- если его с чаем с
молоком -- оно очень питательно. И сыну его давайте!
Я благодарила, смущенно смеясь. Это было тоже так неожиданно!
Мы сидели за чаем, вечером, у моей подруги Мещерской, что работала
концертмейстером. Котик играл нам на рояле свои ранние гармонизации, которым
не придавал значения. Он равнодушно выслушал наши похвалы, но на вопросы
хозяйки дома, изысканной пианистки, ответил вразумительно и терпеливо, Котик
казался усталым.
-- Оппять ббыл царем! Эттим ссамым, Федором Иоаннычем, что ли...
Не-иннтересно! И заччем им это поннадобилось? Каккой я ццарь? Онни говорят
мне: "Ты типаж (это что такое?). Да! Великолепный, ты же рро-дился ббыть