Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
20 >
соответствовали его утверждениям -- докуда эти приборы могли давать
показания. И все совпадало. А дальше приборы перестали показывать, а он
продолжал утверждать, и с такой вдохновенной точностью, которую нельзя
сыграть. Да и зачем играть? В этом же ему нет ни малейшего смысла! Вы
понимаете, он естественен, как естественно животное, как естественен в своей
неестественности любой феномен! И думается, не столько здесь стоит вопрос о
том, чтобы ЕМУ учиться, как о том, чтобы ОТ НЕГО научиться чему-то,
заглянуть, так сказать, за его плечо в то, что он видит (слышит то есть).
Ведь это же чрезвычайно интересно с научной точки зрения...
Так вспыхивали споры везде, где бывал Котик или где слышали его
колокольную игру, дивясь ей, не имея возможности сравнить ее -- ни с чем.
А Котик смеялся. Не зло, добро. Его все эти рассуждения о нем
забавляли. Чему будут учить его? О чем говорить? О звуках, которые для них
не существуют, в существовании которых они сомневаются?
-- Ммне, -- говорил он, -- надо пе-перестаать слышать, и ттогда я бы
мог стать их уччеником, поттому что они очень много уччились, а я -- только
в моем ддетстве, когда мне надо было выучить ноты, и все эти нотные линейки,
и белые кружочки, и черные, и эти паузы и ключи, скрипичный и басовый. Чтобы
записать ммои детские сочинения! Но для колокколов все это не имеет
значения, эти знаки ниччему не помогают, и это все неверно, потому что я на
этих линейках могу нарисовать только один диез и один бемоль, а бемолей 121
и диезов ттоже 121...
-- Да, это наша трагедия, что тут присутствует недогоняемость, --
сказала я кому-то о Котике, -- а вовсе не его трагедия, раз он слышит
больше, чем мы!
-- Нет, в этом тоже есть трагедия, -- отвечали мне, -- слышанье
немыслимых обертонов есть катастрофа. И привести это звуковое цунами в
состояние гармонии вряд ли возможно... Может быть, наука будущего...
-- Нет, он действительно мог бы создать неслыханные звучания, если бы