Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
13 >
звук Вешняковского колокола, и вещественна была тут эта невещественность
семейной трагедии... Как в старых домах, пахло в тот вечер в пути нашем, и
шли мы будто не Москвой -- Петербургом гоголевских времен.
И вот, наконец, комната. Я не помню там мебели, хоть она, конечно,
была. Явственней запечатлелись двери и потолок, и окна в неведомость. Был
час вечерний, час отсутствии, где-то проводимого отдыха, а может, чьих-то
концертов...
Котик протягивает мне альбом. Я раскрываю -- и поражаюсь: лет десяти
сидит у рояля мальчик; темные волнистые волосы завладели лбом и щеками, а
из-под них глаза смотрят в душу мою. В них -- отрешенность, мечтательность.
Несмотря на нарядный костюм, матросский, -- в позе, в существе ребенка --
печаль.
-- Это -- я, этту фотографию очень моя бабушка любила: тут, она
говорила, я на ммаму похожж...
Он перевернул страницу. Дальше шли листы нот.
-- Тут мои детские сочинения, я тогда учился на рояле. Но мне оч-чень
ммешал мой учитель, мне сочинять хотелось, а он хотел, чтобы я играл
гаммы... Но после уроков я любил его, хороший!
Но вот я гляжу в уже немного выцветшую фотографию. В очень длинном
муаровом платье, стоит молодая женщина, заботливо заглажены мелкие складочки
у оборчатого низа платья, затейливо обводящего подол узором рюшей. В
сочетании черного и белизны предстает ее легкий стан, облик --
женственнейший в трогательной красоте чистых черт. Родниковое, ландышевое
протекшей весны, счастливой; смотрит, не улыбается. Но, может быть, вот-вот
улыбнется -- так добры у края застенчивости большие, в вопросительной
задушевности, светлые, под темными ресницами и бровями, глаза. Правилен нос,
легко очерченные ноздри. Дыханьем неуловимо приоткрыт рот, одновременно
легкий и пышный. Лоб открыт, грациозно обведенный светлыми, подобранными
вверх волосами, прической простой и изысканной.
-- Моя мама! -- говорит Котик тихо...