Анастасия Цветаева. Сказ о звонаре московском -
12 >
вошедшей:
-- Фаина Юрьевна, ваша тональность -- "ля"! И Константин
Константинович...
-- Я сыграю гармонизацию Ми-Бемоль, -- перебил Котик. Медленно,
упоенно, как-то все снизу вверх идут звуки. Коленопреклоненно -- перед
недосягаемой высотой Ми-Бемоль? И все многотембровое флейтное существо
рояля, все скрипичное, все вокальное и органное его звучание сплетается в
новую оркестровку, вызывая колокольные голоса. Они мечутся в пределах
рояльных, рождая небывалое в слухе.
Я смотрела на друзей моих: мать моей подруги, дочь ее Нэй, на их
пожилую гостью -- Фаину Юрьевну, "ля", -- на лицах всех их, столь разных,
было одно выражение: поглощенность нежданным, неповторимым! Мы
присутствовали при необычайном.
Это было не подражание на рояле колоколам, как это встречается у
некоторых музыкантов, -- а совсем другое: с помощью презираемых звонарем
белых и черных клавиш, служащих одному диезу, одному бемолю, -- он нашел
способ (не мог не найти, тосковавший по звучанию колокольному с утра до
ночи) создать колокольность в клавишах!
То был вечер колокольного рояля!
Что-то вроде полузабытого сна. Сумрачные переходы, высота недомашняя,
свет и тени, и гулкость органная. Мы поднимались по лестницам консерватории
в рабочую комнату Котикиного Источника. Я пишу это слово с большой буквы не
от себя, а невольно передавая выражение его в устах сына -- уважение,
заглавность. Котик не рассказывал мне об отце, но позднее я узнала, что он
нежно любил отца с тех лет, когда тот еще не был назван Источником, а был
просто папа; с дней, когда жива была мать, когда он сам был кудряв и
младенчествен, а отец молод и весел... Вот этими вещами, невещественными,
Прошлым, в вечность ушедшей матерью, незримым еще Будущим, как в новогодних
зеркалах, отраженных друг в друге, веяло на темных лестницах консерватории,
которыми мы шли. Слышалось все это, как стихший звон арфы, как неслышный