Владимир Гоник. Преисподняя -
79 >
грек. У нас в роду и поляки, и грузины... Так кто я?
- Да, намешано в тебе. А я вот русский.
- Поздравляю.
- Чистокровный!
- А вот это трудно сказать. Ты из предков кого знаешь?
- Деда, бабку...
- А дальше?
- Дальше не знаю.
- Ну вот видишь. Да и невелика заслуга, ты-то причем? Кем тебя
родили, тем ты и стал. Хвастать особенно нечем. Это уж потом от тебя
зависит - кем станешь. Тогда гордись, другое дело.
- Ты что, против русских?
- Упаси Бог! Я за всех!
Однокамерник остался недоволен, Бирс видел, но это был еще мирный
разговор, а случались драки - в казарме, в сортире, даже здесь, на "губе".
Бирс досиживал привычные десять суток, когда в часть с инспекцией
прибыл полковник из округа.
- Кто разрисовал стены? - полковник строго оглядел камеру, стены
которой были действительно разрисованы и исписаны похабщиной вдоль и
поперек.
Это была настоящая солдатская художественная галерея, созданная
поколениями отсидчиков, гордость и слава гарнизона, многие просились на
"губу", как в музей.
- Не могу знать, - стоя по стойке смирно, ответил Бирс.
- Вы?! - в упор сверлил глазами инспектирующий.
- Никак нет.
- Ваша камера, значит вы! - сделал доступный вывод полковник.
- Товарищ полковник! - торжественно, громко и внятно обратился Бирс.
- Если вы станете возле навозной кучи, я же не скажу, что вы ее автор!
Антон наперед знал, что поплатится, но поделать с собой ничего не
мог. Ему добавили две недели строгого ареста, но он и впредь не в силах
был совладать с гордыней, принесшей ему столько хлопот.
Служить оставалось шесть месяцев, когда его вызвали в штаб.
- Бирс, вы были альпинистом? - улыбчиво поинтересовался начальник
штаба, и Антон сразу почуял подвох: начштаба ко всем, кто был ниже по
званию, обращался на "ты", неожиданная ласка была явно неспроста.
- Альпинистом я никогда не был, - сдержанно ответил Бирс.
- В личном деле записано, что вы горнолыжник.