Владимир Гоник. Преисподняя -
69 >
не ведали.
Им невдомек было, что такое жизнь впроголодь, как стоят в очередях,
где добывать еду, одежду и прочее, прочее, без чего нельзя обойтись. Они
были надежно ограждены от забот, от всего, что обременяет жизнь.
Сытые, довольные, уверенные в себе, они наслаждались существованием и
были прочно отрезаны от окружающего мира; их не касались горести и
невзгоды, которые одолевают всех нас, и казалось, обитатели пансионата не
подвластны случайностям и несчастьям, не подвержены стихийным бедствиям,
превратностям судьбы, даже самому времени.
Это был заповедник безмятежности, довольства и покоя, остров счастья
в море бед. Жизнь в Бору так разительно отличалась от всего, что творилось
вокруг, что Першина то и дело брала оторопь и, ошеломленный, он
подозрительно и недоверчиво озирался.
Ну, не могло такого быть, не могло! Чтобы гигантская немазанная
телега государства так немилосердно скрипела, кренилась, едва ковыляла по
ухабам, плелась кое-как, вкривь и вкось, через пень-колоду и вот-вот
готова была рухнуть, рассыпаться на куски, и в то же время такая тишь,
покой, сладкий сон. Что-то странное заключалось в существовании Бора,
некий абсурд, причуда больной фантазии, извращенное воображение. Как,
например, в том, что в проливной дождь по аллеям пансионата разъезжала
поливальная машина и тугими струями хлестала асфальт.
Поразительно было отсутствие в пансионате наглядной агитации. Здесь
не стояли стенды, не висели плакаты и транспаранты - ни один лозунг днем с
огнем нельзя было сыскать. Понятно, это требовалось там, за оградой, для
других, кого следовало понукать и куда-то вести - в даль, к химерам. А
здесь, что ж, для себя это было ни к чему, лишние хлопоты, пустая затея.
Никакие перемены в стране не задевали Бора. Менялись вожди,
правительства, конституции, сама коммунистическая партия рухнула, как
гнилое дерево в непогоду под ветром, - в Бору ничего не менялось. Все так