Владимир Гоник. Преисподняя -
6 >
слишком хорошо знали, что сталось с теми, кто открывал рот. Мне с большим
трудом удавалось раскрутить их на разговор. Пригодился врачебный опыт,
приобретенный в армии: как-никак я был профессионалом.
За годы врачебной практики я так научился строить беседу, что в
диалоге, в игре "вопрос-ответ" речь шла как бы на посторонние темы, но
пациент, сам того не замечая, раскрывался разными своими сторонами и
свойствами. Постепенно отдельные приемы сложились в определенную систему
сбора информации, которую впоследствии я применил для сбора материала о
подземельях.
Беседа со специалистом напоминала техничный бой на ринге. Внешне
разговор шел как бы произвольно, на вольные темы, без конкретного
интереса, но я скрытно управлял разговором, осторожно приближаясь к
интересующей меня теме, готовый мгновенно отступить, и то и дело уклоняясь
в стороны, чтобы не фиксировать внимание собеседника на предмете моего
интереса.
Чаще всего я общался со стариками, проработавшими под землей десятки
лет. В большинстве своем это были несчастные люди. Отдав силы и здоровье
режиму, они ничего не приобрели - как были нищими, так и остались, и
прозябали, мыкались, хворали, влачили жалкое существование.
Как правило, все они были убеждены, что это нормально, так и должно
быть. Лишь немногие испытывали горечь, смутно угадывая, что их
использовали и бросили на произвол судьбы. И только единицы осознавали
людоедскую суть режима, который требовал от человека слепой покорности,
безоговорочной преданности, а взамен предлагал голые лозунги, бредовые
идеи и сулил светлое будущее далеким потомкам.
Старики многое знали и помнили, но молчали, страшились последствий. В
то же время им льстило, что кто-то вспомнил о них, проявил интерес.
Забытые всеми, коротающие в нищете унылые дни, они тосковали по вниманию,
по человеческому слову. Им мучительно хотелось поговорить, но они боялись.
Обычно моя задача сводилась к тому, чтобы развеять страх.