Владимир Гоник. Преисподняя -
42 >
угадывалась рядом, за спиной - поблизости и вокруг. К ночи страх овладевал
Москвой, город замирал в немом ожидании, цепенел, затаившись в
предчувствии неотвратимой беды.
...глинобитный сортир похож на станционный пакгауз, днем людно в
прохладном сумрачном каземате, личный состав посиживает со спущенными
штанами, покуривает в свое удовольствие, вспыхивают и гаснут сигареты,
курцы затягиваются, перемигиваются в полумраке огоньки, жгучий запах
хлорки ест глаза, но никто не спешит, чешут языками, не выпуская
"калашниковых" из рук.
Странная, надо сказать, картина: по нужде с автоматом. Сидят служивые
шеренгой на корточках вдоль стены, как курицы на насесте, стволы при себе
- смех! Но это только на первый взгляд, на самом деле ничего странного,
привыкли, и даже, напротив, странно отправляться в отхожее место
безоружным.
Без оружия - никуда, без автомата на душе пусто и неуютно, словно
тебя раздели догола, привычная ноша - автомат Калашникова.
Груз не тяготит рук, вселяет какую-никакую уверенность, без него
тоска, сквозняк в груди навылет, шагу нельзя ступить, как калеке без
костыля. И долго еще потом, долго вдали от войны рукам чего-то недостает,
хватишься иной раз, вздрогнешь, забывшись, кольнет испуг и судорога сведет
руку: где автомат? И острый мимолетный страх сожмет сердце.
Войну Сергей Ключников вспоминал редко. Самым прохладным местом в
гарнизоне был сортир, вынесенный за край плаца, подальше от казармы. Крышу
его от солнца прикрывали деревья, толстые глиняные стены удерживали
прохладу. Здесь хоть на время можно было укрыться от жары - другого
укрытия гарнизон не имел: над раскаленным плацем целый день висел
одуряющий зной, солнце прожигало панаму насквозь, и даже ночью в казарме
нечем было дышать. В сортире было сумрачно и прохладно.
Со временем здесь образовался солдатский клуб. В сортире вели
разговоры, делились новостями, читали письма, травили анекдоты, выясняли