Людмила Гурченко. Аплодисменты -
73 >
дыхание. Проклятые умные дрессированные животные справлялись уже сами. Они гнали толпу перепуганных и ничего не соображающих людей в точном направлении - к черным закрытым машинам - "душегубкам". Машины набивали людьми, и они отъезжали. Тех счастливцев, которые в машину не поместились, отпускали. Часто случалось так, что мать в машине, а дочь осталась на воле! Оставшиеся на свободе проклинали потом эту свободу всю жизнь. В эти душегубки впускали выхлопные газы. И пока машина доезжала до окраины города - люди в ней задыхались. Потом их сбрасывали в ямы и засыпали землей. А зимой - в Лопань. Это и была "облава". Так она проходила в нашем Харькове, на Благовещенском базаре. А на следующий день по городу шли слухи, что в Харькове действуют партизаны. Облава - это как бы месть немцев за действия партизан. Со временем харьковчане изучили технику облав, как свои пять пальцев. Стоило черной машине или немцу с овчаркой появиться на базаре, тут же по рядам, как по телефону, передавалось сначала тихо, а потом все громче и громче и, наконец, криком: "Облава!", "Облава!". Весь базар сразу приходил в хаотическое движение. Иногда мероприятие у немцев срывалось. Но чаще попадались нерасторопные деревенские тетки, которые, ничего не соображая и боясь расстаться с мешком, добровольно бежали к черным машинам... Мы с тетей Валей увидели маму. Она шла с Рымарской вниз, к нашему дому. Рядом с ней шла незнакомая женщина, чуть сзади - мужчина. Все трое с ног до головы были в белом, как будто вываляны в мелу. Все несли на спине по мешку. - Где-то грабили муку... - сказала тетя Валя, свесившись из окна. Когда они были уже почти у нашего дома, раздалось громкое "Хенде хох!". С противоположной стороны улицы к ним шел немец с автоматом наготове. Все трое поставили мешки, подняли руки, повернулись и пошли опять вверх, к Рымарской. В нашем переулке "опоздавших" никогда не расстреливали. Машины, которые увозили убитых, не могли проехать по нашему крутому, горбатому